RP-Биография || Sayarin_Greyzov

Личное фото: *Снимок, сделанный коллегой в 2024 году*

Имя, Фамилия (в данный момент): Саярин Грёзов

Возраст: 26

Национальность: Метис (русский и японец)

Место Рождения: Япония, префектура Мияги, горный район Дзао

Место Проживания: Республика Провинция, Мирный

Гражданство: Республика Провинция, Российская Федерация, Япония

Профессия: Врач

Мировоззрение:  Гуманистическое

Семейное положение: Не женат

Пол: Мужской

Рост: 172

Вес: 75

Цвет глаз: Зелёный

Цвет кожи: Светло-оливковый

Волосы: Иссиня-черные

Телосложение: Нормостеническое

Татуировки: Нет

Образование: Высшее медицинское (Университет Тохоку, Япония; магистратура в Провинции, Мирный)

Детство

Я родился девятого июня двухтысячного года в доме, который даже сложно назвать домом в привычном понимании. Скорее — гнездо, свитое между кедровыми стволами и вулканическими валунами на склонах горы Дзао, где по утрам облака лежат ниже окон. Отец, Аквила, — русский психотерапевт с руками, привыкшими держать не только авторучку, но и топор, — сам достраивал веранду и каждый вечер курил трубку на ступеньках, глядя, как туман затягивает тропу к деревне Лис. Мать — японка, тихая и точная, работавшая медсестрой в уездной больнице, — научила меня читать по слогам на двух языках ещё до школы. Мы жили втроём, и лес вокруг был скорее не декорацией, а соучастником нашей жизни: он шумел, когда приходили тайфуны, пах смолой, когда отец колол дрова, и затихал только в снегопад.

В две тысячи одиннадцатом году, одиннадцатого марта, всё изменилось. Не только для меня — для всей Японии... Землетрясение началось под вечер — сначала мелкой дрожью, будто под полом пробежала стая крыс, затем пошло гулом, и наш дом заходил ходуном. Родители в то утро уехали к побережью, в район, который позже накрыло волной. Они помогали эвакуировать лежачих больных из прибрежной клиники и не успели выбраться сами. Когда вода ушла, их машину нашли в трёх километрах от берега — перевёрнутой и пустой. Наш дом устоял: гора закрыла его от цунами и даже от радиационного ветра, когда рванула Фукусима. Но внутри поселилась такая тишина, что звенело в ушах. Мне было десять лет.

Через несколько дней прилетел друг отца — Виктор Мирный, врач из Провинции, человек, у которого забота выглядела как усталость. Он молча собрал мои вещи, взял за руку и увёз в город, название которого звучало как его фамилия, — Мирный. Так я стал кем-то другим, но внутри навсегда остался Саярином.

Юность

Город Мирный встретил меня плоскими крышами, запахом бензина и совсем другим ритмом жизни. Первые месяцы я почти не выходил из комнаты — слушал записи японской речи, которые сохранились на старом диктофоне матери, и учил русские падежи. Виктор Сергеевич не давил. Он просто каждый вечер ставил на стол две чашки чая и рассказывал про отца — как они вместе работали в госпитале, как спорили о методах терапии и как однажды заблудились в тайге.. Постепенно я привыкал.

В школе я быстро стал «тем самым японцем», который решает задачи по химии быстрее всех и странно рисует иероглифы на полях тетрадей. Друзей у меня было немного. Гораздо больше, чем с одноклассниками, я общался с книгами и с самим собой. Где-то в десятом классе я точно понял, что пойду в медицину. Не ради мести судьбе — нет. Просто я хотел делать то, что делали они: держать чью-то жизнь в своих руках и не дать ей ускользнуть.

Когда пришло время выпускных экзаменов, я подал документы в медицинский университет Тохоку, в Сэндай. Это в двух часах езды от нашего старого дома. Виктор Сергеевич отнёсся с пониманием — он знал, что я всё равно уеду. Я пообещал вернуться в Провинцию, когда получу диплом. И он мне поверил.

Взрослая жизнь

Шесть лет в Японии — это не только лекции и ночные смены в университетской клинике. Это ещё и запах сырой земли на тропе к дому, которую я расчищал каждую осень; скрип половиц, напоминающий о шагах отца; горьковатый вкус зелёного чая, который я заваривал себе сам, глядя, как туман ползёт по склону. Я учился хорошо, даже с отличием, но главное — понял, зачем мне всё это. Не чтобы быть героем. А чтобы просто быть полезным.

Диплом я получил в две тысячи двадцать четвёртом. Мог остаться в Японии — предлагали место в ординатуре при Токийском университете. Но я помнил о своём обещании. Да и Провинция стала почти родной. Вернувшись, я поступил в магистратуру по организации здравоохранения и параллельно устроился врачом в Центральную городскую больницу Невского. Работал много: дневные приёмы, ночные дежурства, бумажная волокита, которую ненавижу до сих пор. Весной двадцать пятого мне неожиданно предложили должность ВрИО заместителя главного врача. Я согласился — думал, что справлюсь.

Но уже через полтора месяца понял: не могу. Не потому что работы много, — просто внутри что-то требовало паузы. Давил непрожитый траур, неразобранные вещи в отцовском доме, да и просто хотелось хотя бы год пожить на земле, где похоронены родители. Я написал заявление по собственному желанию и улетел в Японию. Весь следующий год — с июня двадцать пятого по июль двадцать шестого — я провёл там: работал волонтёром в сельской клинике, отремонтировал крышу, разобрал архивы отца и матери, много гулял пешком и почти ни с кем не разговаривал. Это было правильно.

Наше время

Сейчас середина июля две тысячи двадцать шестого. Я снова в Провинции, в своей квартире в Мирном. Чемодан ещё не разобран, на столе — конверт с предложением о работе, которое я пока не вскрыл. Я не спешу. Знаю одно: я врач, и я вернулся, чтобы делать то, что умею. Две родины на плечах — это не тяжесть, а скорее якоря, которые держат меня в равновесии. Что будет дальше — покажет время. А пока я просто смотрю в окно на Мирный во всех смыслах город, который когда-то стал мне домом, и думаю о том, что жизнь — странная штука, но она продолжается.

Я отложил фотографию в сторону и усмехнулся. Отец часто повторял одну латинскую фразу, когда сталкивался с бюрократией или человеческой глупостью: «Summum ius, summa iniuria». Высшая законность оборачивается высшей несправедливостью. Тогда я не понимал смысла, а теперь — кажется, начинаю. Иногда правила важны, иногда — жизнь за их пределами. Я выбрал второе.

Вы бы, наверное, посмеялись, увидев меня сейчас...